Саша, ты сильный, ты всегда таким был.
Держись и живи!!!
Ты нужен своей семье, друзьям, а это уже не мало!!!
-
Форум Web-Dialog.com работает только в режиме чтения!
Для тех, кто устал от политики, политических баталий и сопутствующего негатива, я открываю ресурс нового формата.
Наш новый, мирный, комфортный, домашний, интересный, творческий
Форум БЕЗ ПОЛИТИКИ.
Гостям форум недоступен, но после регистрации вас ждёт уютная душевная атмосфера и интересное дружелюбное общение.
Стучите - и вам откроют.
Мои переводы
- Автор темы alex алекс
- Дата начала
- Ответы 1 тыс.
- Просмотры 100 тыс.
Держись и живи!!!
Ты нужен своей семье, друзьям, а это уже не мало!!!
спасибо, Неизвестный! раз скрываешься, то наверное есть причина. а значит, тем более приятны твои пожелания
сегодня я перевел Ворона!!!
я присматривался к нему много лет, были опасения, зачем плодить сущности, столько гениев поэтического перевода там трудились. но вот сегодня всё таки рискнул. ведь у каждого есть свой взгляд и своё право преломить так, как видит. о Вороне, много спорят и еще долго не утихнет этот спор. если с героем всё (более менее) ясно, он недавно потерял любимую, она умерла (мы не знаем как?) и пытается одновременно и забыть ее в ученных книжках и вместе с тем и ждет, что когда нибудь они в другой жизни встретятся, то Ворон, кто он? может это дьявол, а может и его (героя) совесть. а вот почему она мучает его, вопрос открыт. наверное, из за этой неоднозначности это одно из самых популярных произведений у переводчиков....
Edgar Allan Poe (1809-1849)
Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary,
Over many a quaint and curious volume of forgotten lore,
While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,
As of some one gently rapping, rapping at my chamber door.
«‘Tis some visiter,» I muttered, «tapping at my chamber door—
Only this, and nothing more.»
Ah, distinctly I remember it was in the bleak December,
And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.
Eagerly I wished the morrow;—vainly I had sought to borrow
From my books surcease of sorrow—sorrow for the lost Lenore—
For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore—
Nameless here for evermore.
And the silken sad uncertain rustling of each purple curtain
Thrilled me—filled me with fantastic terrors never felt before;
So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating
«‘Tis some visiter entreating entrance at my chamber door—
Some late visiter entreating entrance at my chamber door;—
This it is, and nothing more.»
Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,
«Sir,» said I, «or Madam, truly your forgiveness I implore;
But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,
And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,
That I scarce was sure I heard you»—here I opened wide the door;——
Darkness there, and nothing more.
Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the darkness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, «Lenore!»
This I whispered, and an echo murmured back the word, «Lenore!»
Merely this, and nothing more.
Back into the chamber turning, all my soul within me burning,
Soon I heard again a tapping somewhat louder than before.
«Surely,» said I, «surely that is something at my window lattice;
Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore—
Let my heart be still a moment and this mystery explore;—
‘Tis the wind and nothing more!»
Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately raven of the saintly days of yore;
Not the least obeisance made he; not an instant stopped or stayed he;
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door—
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door—
Perched, and sat, and nothing more.
Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore,
«Though thy crest be shorn and shaven, thou,» I said, «art sure no craven,
Ghastly grim and ancient raven wandering from the Nightly shore—
Tell me what thy lordly name is on the Night’s Plutonian shore!»
Quoth the raven, «Nevermore.»
Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,
Though its answer little meaning—little relevancy bore;
For we cannot help agreeing that no living human being
Ever yet was blessed with seeing bird above his chamber door—
Bird or beast upon the sculptured bust above his chamber door,
With such name as «Nevermore.»
But the raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only
That one word, as if his soul in that one word he did outpour.
Nothing farther then he uttered—not a feather then he fluttered—
Till I scarcely more than muttered «Other friends have flown before—
On the morrow he will leave me, as my hopes have flown before.»
Then the bird said «Nevermore.»
Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,
«Doubtless,» said I, «what it utters is its only stock and store
Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster
Followed fast and followed faster till his songs one burden bore—
Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore
Of ‘Never—nevermore.'»
But the raven still beguiling all my sad soul into smiling,
Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird, and bust and door;
Then, upon the velvet sinking, I betook myself to linking
Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore—
What this grim, ungainly, ghastly, gaunt, and ominous bird of yore
Meant in croaking «Nevermore.»
This I sat engaged in guessing, but no syllable expressing
To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom’s core;
This and more I sat divining, with my head at ease reclining
On the cushion’s velvet lining that the lamplight gloated o’er,
But whose velvet violet lining with the lamplight gloating o’er,
She shall press, ah, nevermore!
Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer
Swung by angels whose faint foot-falls tinkled on the tufted floor.
«Wretch,» I cried, «thy God hath lent thee—by these angels he hath sent thee
Respite—respite and nepenthe from thy memories of Lenore!
Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget this lost Lenore!»
Quoth the raven, «Nevermore.»
«Prophet!» said I, «thing of evil!—prophet still, if bird or devil!—
Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,
Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted—
On this home by Horror haunted—tell me truly, I implore—
Is there—is there balm in Gilead?—tell me—tell me, I implore!»
Quoth the raven, «Nevermore.»
«Prophet!» said I, «thing of evil—prophet still, if bird or devil!
By that Heaven that bends above us—by that God we both adore—
Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,
It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore—
Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore.»
Quoth the raven, «Nevermore.»
«Be that word our sign of parting, bird or fiend!» I shrieked, upstarting—
«Get thee back into the tempest and the Night’s Plutonian shore!
Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!
Leave my loneliness unbroken!—quit the bust above my door!
Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!»
Quoth the raven, «Nevermore.»
And the raven, never flitting, still is sitting, still is sitting
On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;
And his eyes have all the seeming of a demon’s that is dreaming,
And the lamp-light o’er him streaming throws his shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
Shall be lifted—nevermore!
1845
Эдгар Алан По
размышляя об ученьях,наслаждаясь в упоеньи
фолиантами, что, впрочем, позабыты все давно,
я дремал, но был разбужен, будто тихо в злую стужу,
обессилен и простужен,кто то постучал окно
стук не страшный, ну и что же, здесь какой нибудь прохожий,
да, прохожий! ну и что же...
помню эту ночь отлично, был декабрь,мороз приличный,
догорал в камине уголь,свет свой лил сквозь дым и смог
ждал утра, с наукой споря, чтобы мысли о Леноре,
мир покинувшей Леноре,утопить я в книгах мог
не раздастся в этом доме её имя, знать беда
поселилась здесь надолго, навсегда…
страх внезапный, неизвестный, шорох шелка занавесок
проникал мне холод в душу, замедляя сердца бег,
я сказал себе всё тоже:это просто он, прохожий,
руки задрожали, боже,а глаза не видят свет
в руки взяв себя, поверю,
что прохожий там за дверью
в тот же миг я стал бодрее, к двери подскочил скорее,
извинился, что не слышал в полудрёме тихий стук,
открываю, холод мрака, никого там, кроме страха,
кроме накатившей грусти и терзаний старых мук
и отчетливое слово я шепнул во тьму тогда,
понимая, что Ленора не придёт уж никогда!
становился уголь тленом, а душа моя горела,
стук зловещий повторился, только во сто крат сильней,
может в ставни бьётся ветер, открываю ставни эти,
и в окно влетает ворон, чёрной ночи он черней,
бюст Паллады облюбован, на него уселся ворон
и в молчании затих
я невольно улыбнулся, к гостю странному вернулся,
как зовут тебя, мой странник, кто привел тебя сюда?
но, усевшись на Палладе, и не к месту, и не кстати
боль хотел мне передать он,крикнув:больше никогда!!!
будто знал, что здесь беда,
соль на рану: никогда!!!!
птица, что владела ловко, человечьим нашим словом,
показала своим видом: жить явилась я сюда,
но меня ты не обманешь, и с рассветом ты растаешь,
ты об этом, птица, знаешь? ворон крикнул: никогда!!!
дом твой бросили друзья,
навсегда останусь я
а душа моя дрожала, птица слов других не знала,
видно,грустно твой хозяин завершал свой каждый стих,
без надежды, вечно ропщет, «никогда не будет больше»,
приосанился мой ворон и в молчании затих
но вернут ли мне надежду, и вернут ее когда?
встрепенулась злая птица, снова: больше никогда!
потерялся я в догадках, бархат кресла нежный, гладкий
никогда уж не коснётся, той, что раньше здесь сидела,
свет от лампы заструился, я в мечтаниях забылся
сладко сладко так забылся, вдруг надежда прилетела,
боль потерь не навсегда,
ворон крикнул: никогда!!!
и какой от птицы прок, кто ты, дьявол иль пророк?
умоляю, ворон древний, правду мне сейчас открой
исцелюсь ли я от ран, есть забвения бальзам?
кто любовь теряет сам, может есть и мир иной?
где мы встретимся тогда
снова: больше никогда!!!
ворон, но ведь я поверить смог, что на свете есть и Бог!
он разлуки не допустит нежно любящих душой
пусть наступит жизни вечер, уготована нам встреча
есть Эдем, не гаснут свечи, обретем с Ленор покой!
будем счастливы тогда?
ворон: больше никогда!!!
ворон, лиха не буди, я прижму Ленор к груди
в жизни новой, что настанет, знаю точно
будут Ангелы нам петь, ты пророк, и мне ответь
но молчит пророк, он слов не знает впрочем
есть один ответ всегда
каркнул: больше никогда!!!
в гневе я не удержим, ворон, ты источник лжи!
прочь лети, мой дом покинь навеки
не лишай меня надежды, жить хочу я как и прежде
и Ленор в мой сон, сомкну едва я веки
мерзкий ворон как всегда
молвит: больше никогда!!!
дом покинуть не спешит, клюв свой вырвать из души
он не хочет , и в порочном круге
ламп мерцающих огни, ворон, а в его тени
вечно жить душе моей в разлуке
выйти в свет к Ленор когда?
знает ворон: никогда….
я присматривался к нему много лет, были опасения, зачем плодить сущности, столько гениев поэтического перевода там трудились. но вот сегодня всё таки рискнул. ведь у каждого есть свой взгляд и своё право преломить так, как видит. о Вороне, много спорят и еще долго не утихнет этот спор. если с героем всё (более менее) ясно, он недавно потерял любимую, она умерла (мы не знаем как?) и пытается одновременно и забыть ее в ученных книжках и вместе с тем и ждет, что когда нибудь они в другой жизни встретятся, то Ворон, кто он? может это дьявол, а может и его (героя) совесть. а вот почему она мучает его, вопрос открыт. наверное, из за этой неоднозначности это одно из самых популярных произведений у переводчиков....
The Raven
Edgar Allan Poe (1809-1849)
Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary,
Over many a quaint and curious volume of forgotten lore,
While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,
As of some one gently rapping, rapping at my chamber door.
«‘Tis some visiter,» I muttered, «tapping at my chamber door—
Only this, and nothing more.»
Ah, distinctly I remember it was in the bleak December,
And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.
Eagerly I wished the morrow;—vainly I had sought to borrow
From my books surcease of sorrow—sorrow for the lost Lenore—
For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore—
Nameless here for evermore.
And the silken sad uncertain rustling of each purple curtain
Thrilled me—filled me with fantastic terrors never felt before;
So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating
«‘Tis some visiter entreating entrance at my chamber door—
Some late visiter entreating entrance at my chamber door;—
This it is, and nothing more.»
Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,
«Sir,» said I, «or Madam, truly your forgiveness I implore;
But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,
And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,
That I scarce was sure I heard you»—here I opened wide the door;——
Darkness there, and nothing more.
Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the darkness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, «Lenore!»
This I whispered, and an echo murmured back the word, «Lenore!»
Merely this, and nothing more.
Back into the chamber turning, all my soul within me burning,
Soon I heard again a tapping somewhat louder than before.
«Surely,» said I, «surely that is something at my window lattice;
Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore—
Let my heart be still a moment and this mystery explore;—
‘Tis the wind and nothing more!»
Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately raven of the saintly days of yore;
Not the least obeisance made he; not an instant stopped or stayed he;
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door—
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door—
Perched, and sat, and nothing more.
Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore,
«Though thy crest be shorn and shaven, thou,» I said, «art sure no craven,
Ghastly grim and ancient raven wandering from the Nightly shore—
Tell me what thy lordly name is on the Night’s Plutonian shore!»
Quoth the raven, «Nevermore.»
Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,
Though its answer little meaning—little relevancy bore;
For we cannot help agreeing that no living human being
Ever yet was blessed with seeing bird above his chamber door—
Bird or beast upon the sculptured bust above his chamber door,
With such name as «Nevermore.»
But the raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only
That one word, as if his soul in that one word he did outpour.
Nothing farther then he uttered—not a feather then he fluttered—
Till I scarcely more than muttered «Other friends have flown before—
On the morrow he will leave me, as my hopes have flown before.»
Then the bird said «Nevermore.»
Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,
«Doubtless,» said I, «what it utters is its only stock and store
Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster
Followed fast and followed faster till his songs one burden bore—
Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore
Of ‘Never—nevermore.'»
But the raven still beguiling all my sad soul into smiling,
Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird, and bust and door;
Then, upon the velvet sinking, I betook myself to linking
Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore—
What this grim, ungainly, ghastly, gaunt, and ominous bird of yore
Meant in croaking «Nevermore.»
This I sat engaged in guessing, but no syllable expressing
To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom’s core;
This and more I sat divining, with my head at ease reclining
On the cushion’s velvet lining that the lamplight gloated o’er,
But whose velvet violet lining with the lamplight gloating o’er,
She shall press, ah, nevermore!
Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer
Swung by angels whose faint foot-falls tinkled on the tufted floor.
«Wretch,» I cried, «thy God hath lent thee—by these angels he hath sent thee
Respite—respite and nepenthe from thy memories of Lenore!
Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget this lost Lenore!»
Quoth the raven, «Nevermore.»
«Prophet!» said I, «thing of evil!—prophet still, if bird or devil!—
Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,
Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted—
On this home by Horror haunted—tell me truly, I implore—
Is there—is there balm in Gilead?—tell me—tell me, I implore!»
Quoth the raven, «Nevermore.»
«Prophet!» said I, «thing of evil—prophet still, if bird or devil!
By that Heaven that bends above us—by that God we both adore—
Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,
It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore—
Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore.»
Quoth the raven, «Nevermore.»
«Be that word our sign of parting, bird or fiend!» I shrieked, upstarting—
«Get thee back into the tempest and the Night’s Plutonian shore!
Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!
Leave my loneliness unbroken!—quit the bust above my door!
Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!»
Quoth the raven, «Nevermore.»
And the raven, never flitting, still is sitting, still is sitting
On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;
And his eyes have all the seeming of a demon’s that is dreaming,
And the lamp-light o’er him streaming throws his shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
Shall be lifted—nevermore!
1845
Эдгар Алан По
размышляя об ученьях,наслаждаясь в упоеньи
фолиантами, что, впрочем, позабыты все давно,
я дремал, но был разбужен, будто тихо в злую стужу,
обессилен и простужен,кто то постучал окно
стук не страшный, ну и что же, здесь какой нибудь прохожий,
да, прохожий! ну и что же...
помню эту ночь отлично, был декабрь,мороз приличный,
догорал в камине уголь,свет свой лил сквозь дым и смог
ждал утра, с наукой споря, чтобы мысли о Леноре,
мир покинувшей Леноре,утопить я в книгах мог
не раздастся в этом доме её имя, знать беда
поселилась здесь надолго, навсегда…
страх внезапный, неизвестный, шорох шелка занавесок
проникал мне холод в душу, замедляя сердца бег,
я сказал себе всё тоже:это просто он, прохожий,
руки задрожали, боже,а глаза не видят свет
в руки взяв себя, поверю,
что прохожий там за дверью
в тот же миг я стал бодрее, к двери подскочил скорее,
извинился, что не слышал в полудрёме тихий стук,
открываю, холод мрака, никого там, кроме страха,
кроме накатившей грусти и терзаний старых мук
и отчетливое слово я шепнул во тьму тогда,
понимая, что Ленора не придёт уж никогда!
становился уголь тленом, а душа моя горела,
стук зловещий повторился, только во сто крат сильней,
может в ставни бьётся ветер, открываю ставни эти,
и в окно влетает ворон, чёрной ночи он черней,
бюст Паллады облюбован, на него уселся ворон
и в молчании затих
я невольно улыбнулся, к гостю странному вернулся,
как зовут тебя, мой странник, кто привел тебя сюда?
но, усевшись на Палладе, и не к месту, и не кстати
боль хотел мне передать он,крикнув:больше никогда!!!
будто знал, что здесь беда,
соль на рану: никогда!!!!
птица, что владела ловко, человечьим нашим словом,
показала своим видом: жить явилась я сюда,
но меня ты не обманешь, и с рассветом ты растаешь,
ты об этом, птица, знаешь? ворон крикнул: никогда!!!
дом твой бросили друзья,
навсегда останусь я
а душа моя дрожала, птица слов других не знала,
видно,грустно твой хозяин завершал свой каждый стих,
без надежды, вечно ропщет, «никогда не будет больше»,
приосанился мой ворон и в молчании затих
но вернут ли мне надежду, и вернут ее когда?
встрепенулась злая птица, снова: больше никогда!
потерялся я в догадках, бархат кресла нежный, гладкий
никогда уж не коснётся, той, что раньше здесь сидела,
свет от лампы заструился, я в мечтаниях забылся
сладко сладко так забылся, вдруг надежда прилетела,
боль потерь не навсегда,
ворон крикнул: никогда!!!
и какой от птицы прок, кто ты, дьявол иль пророк?
умоляю, ворон древний, правду мне сейчас открой
исцелюсь ли я от ран, есть забвения бальзам?
кто любовь теряет сам, может есть и мир иной?
где мы встретимся тогда
снова: больше никогда!!!
ворон, но ведь я поверить смог, что на свете есть и Бог!
он разлуки не допустит нежно любящих душой
пусть наступит жизни вечер, уготована нам встреча
есть Эдем, не гаснут свечи, обретем с Ленор покой!
будем счастливы тогда?
ворон: больше никогда!!!
ворон, лиха не буди, я прижму Ленор к груди
в жизни новой, что настанет, знаю точно
будут Ангелы нам петь, ты пророк, и мне ответь
но молчит пророк, он слов не знает впрочем
есть один ответ всегда
каркнул: больше никогда!!!
в гневе я не удержим, ворон, ты источник лжи!
прочь лети, мой дом покинь навеки
не лишай меня надежды, жить хочу я как и прежде
и Ленор в мой сон, сомкну едва я веки
мерзкий ворон как всегда
молвит: больше никогда!!!
дом покинуть не спешит, клюв свой вырвать из души
он не хочет , и в порочном круге
ламп мерцающих огни, ворон, а в его тени
вечно жить душе моей в разлуке
выйти в свет к Ленор когда?
знает ворон: никогда….
Последнее редактирование:
иногда переводы помимо моей воли становятся так актуальны и современны!
а это Роберт Бернс и это 18 век!
Роберт Бернс (1759-1796)
As I stood by you roofless tower,
Where the wa’-flower scents the dewy air,
Where the howlet mourns in her ivy bower,
And tells the midnight moon her care;
A lassie, all alone was making her moan,
Lamenting our lads beyond the sea:
In the bluidy wars they fa’, and our honour’s gane an’ a,
And broken-hearted we maun die.
The winds were laid, the air was still,
The stars they shot alang the sky;
The fox was howling on the hill,
And the distant-echoing glens reply.
The stream, adown its hazelly path,
Was rushing by the ruin’d wa’s,
Hasting to join the sweeping Nith,
Whase distant roaring swells and fa’s.
The cauld blue north was streaming forth
Her lights, wi’ hissing, eerie din;
Athort the lift they start and shift,
Like fortune’s favours, tint as win.
Now, looking over firth and fauld,
Her horn the pale-faced Cynthia reared,
When lo! in guise of Minstrel auld,
A stern and stalwart ghaist appeared.
And frae his harp sic strains did flow,
Might rous’d the slumbering dead to hear;
But oh, it was a tale of woe,
As ever met a Briton’s ear!
He sang wi’ joy his former day,
He weeping wail’d his latter times;
But what he said it was nae play,
I winna venture’t in my rhymes.
ВидЕние
башня без крыши,безумие ночи,
желтый цветок, на листочках роса,
птица беду предвещает и хочет
жалобной песней пронзить небеса
там в одиночестве девушка стонет,
плачет по тем, кто пошел умирать
в земли чужие за синее море
чести в сражениях тех не сыскать
стихли ветра, воздух был неподвижен,
звёзды зажглись, темень неба паля,
и завывает лисенок чуть слышно
эхом печальным в далёких полях
лишь ручеёк вдоль туманной тропинки
мимо разрушенных крыши и стен
звонкой мелодией, словно с улыбкой
к бурному морю навстречу летел
северный воздух в низинах струился,
то завывая в рассвет голубой,
то неподвижным опять становился,
словно играл чей то новой судьбой
в землях чужих, где суровые ели,
волны далёких морей гнал злой бриз
голос услышали мы Менестреля,
арфы волшебные звуки лились
песня для тех, кто пропали, звучала
домом чьим стала чужая земля
слышать смогли, только песен печальней
родина не сочиняла моя
пел он о славных делах, что бывали,
плакал, когда о сегодняшнем дне,
только слова этой песни едва ли
кто то вам даст, не удастся и мне...
а это Роберт Бернс и это 18 век!
Роберт Бернс (1759-1796)
A VisionAs I stood by you roofless tower,
Where the wa’-flower scents the dewy air,
Where the howlet mourns in her ivy bower,
And tells the midnight moon her care;
A lassie, all alone was making her moan,
Lamenting our lads beyond the sea:
In the bluidy wars they fa’, and our honour’s gane an’ a,
And broken-hearted we maun die.
The winds were laid, the air was still,
The stars they shot alang the sky;
The fox was howling on the hill,
And the distant-echoing glens reply.
The stream, adown its hazelly path,
Was rushing by the ruin’d wa’s,
Hasting to join the sweeping Nith,
Whase distant roaring swells and fa’s.
The cauld blue north was streaming forth
Her lights, wi’ hissing, eerie din;
Athort the lift they start and shift,
Like fortune’s favours, tint as win.
Now, looking over firth and fauld,
Her horn the pale-faced Cynthia reared,
When lo! in guise of Minstrel auld,
A stern and stalwart ghaist appeared.
And frae his harp sic strains did flow,
Might rous’d the slumbering dead to hear;
But oh, it was a tale of woe,
As ever met a Briton’s ear!
He sang wi’ joy his former day,
He weeping wail’d his latter times;
But what he said it was nae play,
I winna venture’t in my rhymes.
ВидЕние
башня без крыши,безумие ночи,
желтый цветок, на листочках роса,
птица беду предвещает и хочет
жалобной песней пронзить небеса
там в одиночестве девушка стонет,
плачет по тем, кто пошел умирать
в земли чужие за синее море
чести в сражениях тех не сыскать
стихли ветра, воздух был неподвижен,
звёзды зажглись, темень неба паля,
и завывает лисенок чуть слышно
эхом печальным в далёких полях
лишь ручеёк вдоль туманной тропинки
мимо разрушенных крыши и стен
звонкой мелодией, словно с улыбкой
к бурному морю навстречу летел
северный воздух в низинах струился,
то завывая в рассвет голубой,
то неподвижным опять становился,
словно играл чей то новой судьбой
в землях чужих, где суровые ели,
волны далёких морей гнал злой бриз
голос услышали мы Менестреля,
арфы волшебные звуки лились
песня для тех, кто пропали, звучала
домом чьим стала чужая земля
слышать смогли, только песен печальней
родина не сочиняла моя
пел он о славных делах, что бывали,
плакал, когда о сегодняшнем дне,
только слова этой песни едва ли
кто то вам даст, не удастся и мне...
переводить серьёзных поэтов это всегда попытка понять и пропустить сказанное через себя! есть слова, но поэт переводчик тем и отличается от переводчика, что прежде всего передает смыслы этих слов.
за что люблю Блейка, за глубину! пожалуй, его я ставлю выше многих поэтов, кого довелось переводить! он мне интересен тем, что его нужно разгадывать. вот и в безумной песне, казалось бы всё очень плохо! боль, страдание, ночные кошмары безумия. безысходность! но...
задумался, почему так много упоминания Востока? и решил (да! это свойство моего характера), что у меня будет этот маленький лучик Надежды, это Солнце, которое встает на Востоке. ну, не могу я без надежды! то есть неточность последнего двустишия про больной мозг изменена мною умышлено....
оригинал произведения
MAD SONG
The wild winds weep,
And the night is a-cold;
Come hither, Sleep,
And my griefs unfold.
But lo! the morning peeps
Over the eastern steeps,
And the rustling beds of dawn
The earth do scorn.
Lo! to the vault
Of paved heaven,
With sorrow fraught
My notes are driven:
They strike the ear of night,
Make weep the eyes of day;
They make mad the roaring winds,
And with tempests play.
Like a fiend in a cloud,
With howling woe
After night I do crowd,
And with night will go;
I turn my back to the east
From whence comforts have increas'd;
For light doth seize my brain
With frantic pain.
Безумная Песня
плакали дикие ветры
в эту холодную ночь,
в сон приходи до рассвета,
скорбь разделить и помочь
хмурится свет на пороге
вот и заря на Востоке,
зашелестит жизни полог,
путь мой земной слишком долог
звёздное небо, как тайну, укрыли,
мимо проходим, не замечаем,
наши слова придорожною пылью
запорошило, как радость, печалью
резало ухо безумие ночи
ветер ломал за окошком березы,
всё понарошку? играем? а впрочем
портят игру набежавшие слёзы
сон легким облаком утром растает,
и затихает в ночи волчий вой,
зверя безумного в мире не станет,
я же останусь один, и с собой
даже надежда есть, вроде
Солнце по прежнему всходит
если смотреть на Восток!
может я не одинок...
за что люблю Блейка, за глубину! пожалуй, его я ставлю выше многих поэтов, кого довелось переводить! он мне интересен тем, что его нужно разгадывать. вот и в безумной песне, казалось бы всё очень плохо! боль, страдание, ночные кошмары безумия. безысходность! но...
задумался, почему так много упоминания Востока? и решил (да! это свойство моего характера), что у меня будет этот маленький лучик Надежды, это Солнце, которое встает на Востоке. ну, не могу я без надежды! то есть неточность последнего двустишия про больной мозг изменена мною умышлено....
оригинал произведения
MAD SONG
The wild winds weep,
And the night is a-cold;
Come hither, Sleep,
And my griefs unfold.
But lo! the morning peeps
Over the eastern steeps,
And the rustling beds of dawn
The earth do scorn.
Lo! to the vault
Of paved heaven,
With sorrow fraught
My notes are driven:
They strike the ear of night,
Make weep the eyes of day;
They make mad the roaring winds,
And with tempests play.
Like a fiend in a cloud,
With howling woe
After night I do crowd,
And with night will go;
I turn my back to the east
From whence comforts have increas'd;
For light doth seize my brain
With frantic pain.
Безумная Песня
плакали дикие ветры
в эту холодную ночь,
в сон приходи до рассвета,
скорбь разделить и помочь
хмурится свет на пороге
вот и заря на Востоке,
зашелестит жизни полог,
путь мой земной слишком долог
звёздное небо, как тайну, укрыли,
мимо проходим, не замечаем,
наши слова придорожною пылью
запорошило, как радость, печалью
резало ухо безумие ночи
ветер ломал за окошком березы,
всё понарошку? играем? а впрочем
портят игру набежавшие слёзы
сон легким облаком утром растает,
и затихает в ночи волчий вой,
зверя безумного в мире не станет,
я же останусь один, и с собой
даже надежда есть, вроде
Солнце по прежнему всходит
если смотреть на Восток!
может я не одинок...
Последнее редактирование:
сегодня я познакомился с Геем! не то что вы подумали
английский поэт 17 века Джон Гей. у него прекрасные стихи и басни!
John Gay (1685-1732)
The Painter Who Pleased Nobody and Everybody
Lest men suspect your tale untrue,
Keep probability in view.
The traveller leaping o'er those bounds,
The credit of his book confounds.
Who with his tongue hath armies routed,
Makes even his real courage doubted:
But flattery never seems absurd;
The flattered always take your word:
Impossibilities seem just;
They take the strongest praise on trust.
Hyperboles, though ne'er so great,
Will still come short of self-conceit.
So very like a painter drew,
That every eye the picture knew;
He hit complexion, feature, air,
So just, the life itself was there.
No flattery with his colours laid,
To bloom restored the faded maid;
He gave each muscle all its strength,
The mouth, the chin, the
e's length.
His honest pencil touched with truth,
And marked the date of age and youth.
He lost his friends, his practice failed;
Truth should not always be revealed;
In dusty piles his pictures lay,
For no one sent the second pay.
Two busts, fraught with every grace
A Venus' and Apollo's face,
He placed in view; resolved to please,
Whoever sat, he drew from these,
From these corrected every feature,
And spirited each awkward creature.
All things were set; the hour was come,
His pallet ready o'er his thumb,
My lord appeared; and seated right
In proper attitude and light,
The painter looked, he sketched the piece,
Then dipp'd his pencil, talked of Greece,
Of Titian's tints, of Guido's air;
'Those eyes, my lord, the spirit there
Might well a Raphael's hand require,
To give them all the native fire;
The features fraught with sense and wit,
You'll grant are very hard to hit;
But yet with patience you shall view
As much as paint and art can do.
Observe the work.' My lord replied:
'Till now I thought my mouth was wide;
Besides, my mouth is somewhat long;
Dear sir, for me, 'tis far too young.'
'Oh! pardon me,' the artist cried,
'In this, the painters must decide.
The piece even common eyes must strike,
I warrant it extremely like.'
My lord examined it anew;
No looking-glass seemed half so true.
A lady came, with borrowed grace
He from his Venus formed her face.
Her lover praised the painter's art;
So like the picture in his heart!
To every age some charm he lent;
Even be
ies were almost content.
Through all the town his art they praised;
His custom grew, his price was raised.
Had he the real likeness shown,
Would any man the picture own?
But when thus happily he wrought,
Each found the likeness in his thought.
Художник, который никому не нравился, но понравился всем (басня)
в чан вранья мы пару ложек
правды искренней положим,
коли в книжке так напишут-
слог печатный всяк расслышит
языком врагов громили,
свою храбрость позабыли
лесть откроет все нам двери,
ведь льстецу любой поверит
всё, что не было, возможно,
похвалу принять не сложно!
правда! правда! как иначе?
от людей неправду пряча,
жил художник, речь о нём
выжигал он ложь огнём
жизнь, как есть в его картинах,
рты кривы, сутулы спины,
не рисует он румяна
деве, что давно увяла,
каждый заслужил свой рост,
цвет лица, живот и нос
и честнейший карандаш
вмиг раскроет возраст ваш,
только правдою своею
всех клиентов и друзей он
потерял, и видит небо:
без куска остался хлеба!
когда в миске так негусто,
он вздохнул, и взял два бюста
Аполлон с Венерой. ясно,
будут все теперь прекрасны!
все черты богов красивых
перейдут сейчас в картины,
в мастерской зажегся свет,
мой художник знал секрет!
Господин приходит важный,
в кресле он сидит вальяжно,
кисть художник держит крепко,
говорит о древних греках,
мастерах всех поколений:
ТициАн и ГвИдо РЕни,
ложь все гуще, все смелее:
«вы достойны Рафаэля!
мне поверьте, очень трудно
передать Ваш образ умный,
душу всю вложу и чувство,
вот что делает искусство!»
лесть лилась легко, умело,
но сказал Милорд несмело:
«рот мой шире, непохоже,
я гораздо здесь моложе?»
возразил мой льстец безбожно:
«всё решает здесь художник,
он так видит, знает, может
чувствует своей он кожей»
глянул вновь Милорд, смутился
покраснел и...согласился
тут супруга в кресло села,
ликом станет как Венера,
а Милорд похвалит тоже,
так любимая похожа!!!
всех сразил художник разом,
вновь пошли к нему заказы
вдохновения Весна,
и цена его росла!
слава деньги, чего ради?
ну, а если жить по правде,
и себе не изменять ???
он одно сумел понять:
здесь серьёзно, не шутя,
верят в то, во что хотят….
английский поэт 17 века Джон Гей. у него прекрасные стихи и басни!
John Gay (1685-1732)
The Painter Who Pleased Nobody and Everybody
Lest men suspect your tale untrue,
Keep probability in view.
The traveller leaping o'er those bounds,
The credit of his book confounds.
Who with his tongue hath armies routed,
Makes even his real courage doubted:
But flattery never seems absurd;
The flattered always take your word:
Impossibilities seem just;
They take the strongest praise on trust.
Hyperboles, though ne'er so great,
Will still come short of self-conceit.
So very like a painter drew,
That every eye the picture knew;
He hit complexion, feature, air,
So just, the life itself was there.
No flattery with his colours laid,
To bloom restored the faded maid;
He gave each muscle all its strength,
The mouth, the chin, the
e's length.His honest pencil touched with truth,
And marked the date of age and youth.
He lost his friends, his practice failed;
Truth should not always be revealed;
In dusty piles his pictures lay,
For no one sent the second pay.
Two busts, fraught with every grace
A Venus' and Apollo's face,
He placed in view; resolved to please,
Whoever sat, he drew from these,
From these corrected every feature,
And spirited each awkward creature.
All things were set; the hour was come,
His pallet ready o'er his thumb,
My lord appeared; and seated right
In proper attitude and light,
The painter looked, he sketched the piece,
Then dipp'd his pencil, talked of Greece,
Of Titian's tints, of Guido's air;
'Those eyes, my lord, the spirit there
Might well a Raphael's hand require,
To give them all the native fire;
The features fraught with sense and wit,
You'll grant are very hard to hit;
But yet with patience you shall view
As much as paint and art can do.
Observe the work.' My lord replied:
'Till now I thought my mouth was wide;
Besides, my mouth is somewhat long;
Dear sir, for me, 'tis far too young.'
'Oh! pardon me,' the artist cried,
'In this, the painters must decide.
The piece even common eyes must strike,
I warrant it extremely like.'
My lord examined it anew;
No looking-glass seemed half so true.
A lady came, with borrowed grace
He from his Venus formed her face.
Her lover praised the painter's art;
So like the picture in his heart!
To every age some charm he lent;
Even be
ies were almost content.Through all the town his art they praised;
His custom grew, his price was raised.
Had he the real likeness shown,
Would any man the picture own?
But when thus happily he wrought,
Each found the likeness in his thought.
Художник, который никому не нравился, но понравился всем (басня)
в чан вранья мы пару ложек
правды искренней положим,
коли в книжке так напишут-
слог печатный всяк расслышит
языком врагов громили,
свою храбрость позабыли
лесть откроет все нам двери,
ведь льстецу любой поверит
всё, что не было, возможно,
похвалу принять не сложно!
правда! правда! как иначе?
от людей неправду пряча,
жил художник, речь о нём
выжигал он ложь огнём
жизнь, как есть в его картинах,
рты кривы, сутулы спины,
не рисует он румяна
деве, что давно увяла,
каждый заслужил свой рост,
цвет лица, живот и нос
и честнейший карандаш
вмиг раскроет возраст ваш,
только правдою своею
всех клиентов и друзей он
потерял, и видит небо:
без куска остался хлеба!
когда в миске так негусто,
он вздохнул, и взял два бюста
Аполлон с Венерой. ясно,
будут все теперь прекрасны!
все черты богов красивых
перейдут сейчас в картины,
в мастерской зажегся свет,
мой художник знал секрет!
Господин приходит важный,
в кресле он сидит вальяжно,
кисть художник держит крепко,
говорит о древних греках,
мастерах всех поколений:
ТициАн и ГвИдо РЕни,
ложь все гуще, все смелее:
«вы достойны Рафаэля!
мне поверьте, очень трудно
передать Ваш образ умный,
душу всю вложу и чувство,
вот что делает искусство!»
лесть лилась легко, умело,
но сказал Милорд несмело:
«рот мой шире, непохоже,
я гораздо здесь моложе?»
возразил мой льстец безбожно:
«всё решает здесь художник,
он так видит, знает, может
чувствует своей он кожей»
глянул вновь Милорд, смутился
покраснел и...согласился
тут супруга в кресло села,
ликом станет как Венера,
а Милорд похвалит тоже,
так любимая похожа!!!
всех сразил художник разом,
вновь пошли к нему заказы
вдохновения Весна,
и цена его росла!
слава деньги, чего ради?
ну, а если жить по правде,
и себе не изменять ???
он одно сумел понять:
здесь серьёзно, не шутя,
верят в то, во что хотят….
Хороший девиз для многих форумов.
не только для форумов
и спасибо, Альф. ты первый, у кого хватило духу что то написать в моей теме. после ухода Николь тут что то вроде чумного барака, все обходят стороной....
@alex алекс, круто, правда не всегда красивая, а лесть так сладка..
Добрый вечер! Нет, это не так. Просто, когда читаешь такие прекрасные переводы, когда, бывает, тексты положены на музыку, и получается шикарная песня, остается послевкусие от прочитанного. А это - внутренний диалог с собой, (может - монолог)), а внешне - тишина.
Спасибо за каждую строку!
добрый вечер!
это так! я сравниваю это молчание с простым примером: закончился концерт, но в зале молчание. именно такая тишина про которую ты пишешь
спасибо тебе! люди пишут не для себя, им важно, чтобы кто то прочел, кто то задумался, кто то отреагировал...
Джон Китс (1795-1821)
поэт-романтик, обратите внимание на годы жизни! умер молодым, юным, почти мальчишка. но остался в веках благодаря своим стихам...
Joan Keats
GIVE me women, wine, and snuff
Untill I cry out "hold, enough!"
You may do so sans objection
Till the day of resurrection:
For, bless my beard, they aye shall be
My beloved Trinity.
Дай мне женщин, вина и табак
женщины, вино, табак
не насытиться никак!
до скончания веков
делать это я готов
святошам успокоиться-
это моя Троица...
поэт-романтик, обратите внимание на годы жизни! умер молодым, юным, почти мальчишка. но остался в веках благодаря своим стихам...
Joan Keats
GIVE me women, wine, and snuff
Untill I cry out "hold, enough!"
You may do so sans objection
Till the day of resurrection:
For, bless my beard, they aye shall be
My beloved Trinity.
Дай мне женщин, вина и табак
женщины, вино, табак
не насытиться никак!
до скончания веков
делать это я готов
святошам успокоиться-
это моя Троица...
это стихотворение заинтересовало по двум причинам: во- первых пронзительно созвучное настроению, во-вторых такой до боли знакомый шекспировский сонет: три катрена и двустишие замок с выводом!
Joan Keats
WHEN I have fears that I may cease to be
WHEN I have fears that I may cease to be
Before my pen has glean'd my teeming brain,
Before high pil`d books, in charact'ry,
Hold like rich garners the full-ripen'd grain;
When I behold, upon the night's starr'd face,
Huge cloudy symbols of a high romance,
And feel that I may never live to trace
Their shadows, with the magic hand of chance;
And when I feel, fair creature of an hour!
That I shall never look upon thee more,
Never have relish in the faery power
Of unreflecting love;--then on the shore
Of the wide world I stand alone, and think,
Till Love and Fame to nothingness do sink.
когда подумаю, что скоро я умру
и не успею всё в стихах сказать,
засею жизни поле по утру,
но урожай мне к ночи не собрать
когда на небе звёздном в злой ночи
моя сентиментальная судьба
растает облаком, и птица прокричит
о том, что ухожу я навсегда
когда припомню тот счастливый час,
что был у нас, его я сохраню,
но не увижу больше этих глаз,
тогда пойму у жизни на краю
уходит то, что будоражит кровь
в небытие. и слава и любовь...
Joan Keats
WHEN I have fears that I may cease to be
WHEN I have fears that I may cease to be
Before my pen has glean'd my teeming brain,
Before high pil`d books, in charact'ry,
Hold like rich garners the full-ripen'd grain;
When I behold, upon the night's starr'd face,
Huge cloudy symbols of a high romance,
And feel that I may never live to trace
Their shadows, with the magic hand of chance;
And when I feel, fair creature of an hour!
That I shall never look upon thee more,
Never have relish in the faery power
Of unreflecting love;--then on the shore
Of the wide world I stand alone, and think,
Till Love and Fame to nothingness do sink.
когда подумаю, что скоро я умру
и не успею всё в стихах сказать,
засею жизни поле по утру,
но урожай мне к ночи не собрать
когда на небе звёздном в злой ночи
моя сентиментальная судьба
растает облаком, и птица прокричит
о том, что ухожу я навсегда
когда припомню тот счастливый час,
что был у нас, его я сохраню,
но не увижу больше этих глаз,
тогда пойму у жизни на краю
уходит то, что будоражит кровь
в небытие. и слава и любовь...
@alex алекс, Спасибо,Саша!
Потрясающие переводы!
Потрясающие переводы!
спасибо, милая!
с возвращением что ли?
Саш. Извини.
Будь я профессиональным редактором, в последней строке я бы убрал предлог "в", а слово "небытие" поставил бы с большой буквы.
Одной буквой перевернул бы смысл с ног на голову.
К счастью, я не редактор, да и корректор только промежуточный. Независимый, "свежая голова", так сказать.
Но, чёрт возьми!
Одна буква!!!
З.Ы. А если совсем честно, перевод доходчивей оригинала. Вероятно из-за разницы в пару столетий.
А Небытие куда уходит, тоже в небытие?
все нормально, привет, Альф, рад тебе здесь!
есть еще одна неувязочка, герой в третьем катрене пытается сохранить тот счастливый час, несмотря на категоричность замка. у Китса дословно
Till Love and Fame to nothingness do sink.
Пока любовь и слава в небытие не погрузятся.
а так да! одной буквой ты вложил столько смыслов! пусть Небытие, пусть смерть и разлука, а Любовь, она как бы в самостоятельном полете. и главное, я и сам обожаю такое, чтобы любовь оставалась...
небытие никуда не уйдет. мы его оставим, как табличку "ушла на базу". это констатация