Astillas.

[Toreador]

А чуть позже, когда закончится и раздача подарков и утихнет гомон застольный и радостный, Юрец тихонько попросит " ну, про любовь?" И потянется, заплетённая веками, наша величальная...
Примерно так...

Отлично! Очень душевно.
Отава ё, кстати, очень нравится. :good_b:

 

[Бача]

Пуповинка.
В ины года была здесь у нас традиция, которую я хочу и буду продолжать.
Традиция пуповинки. Самое красивое и сильное дерево на хуторе обвязывалось лентой. Красной- в честь дочери. Синей- сына.
Делал это отец по рождению дитяти. Это была сила привязки к родине. И рутуал отдачи её силы младенцу.
Дерево росло и , в определённый момент, само разрывало ленту стволом. А это означало приятие ребёнка землёй и передачу ему её силы.
Не зная обряда, я взял его для своих.
Старшие завязали сами. За младших - я.
Единственная сосна на все хутора. Высокая и прямая, знак нашего дома. Общности. Родины. Земли.
Стариков,которых не бросить. Детей, для которых это станет изначальем.
Владимировичей, ибо Владимировкой зовётся место. И имя прадеда совпало с ним. Случайно. А может нет.

 

[Toreador]

Дерево росло и , в определённый момент, само разрывало ленту стволом. А это означало приятие ребёнка землёй и передачу ему её силы.
Не зная обряда, я взял его для своих.
Старшие завязали сами. За младших - я.

Пусть сосна растет еще сотни лет.:congratulate_b:

 

[Бача]

Пусть сосна растет еще сотни лет.:congratulate_b:

И пусть ещё насажают!
Сосен. Иль чего захотят. Лишь бы сажали)))

 

[Бача]

Христос на пустоши.
Не могу я сейчас и не хочу. Может старческое, а может воспоминание. О хрустящем морозце, армейских ботинках, которые не греют нихрена и об очереди. Нужно было обязательно занять её в семь. Она тянулась лентой по Лаврушенскому до самого метро, змеилась и из-за плеча заглядывала в начало. Она была очень приятна и вежлива, эта очередь. В Третьяковку. И очень нетерпелива. Потому что до самого вечера,до закрытия нужно успеть всё. Посмотреть и надышаться воздухом сопричастия. Студенческий даже было стыдно доставать. Тем более, что их два и я платил полную цену за счастье. Пропускал вперёд нетерпеливых, наслаждаясь предвкушением. А потом тепло и запааах! Кофе и искусства.
Я только спустя некоторое время понял, что обнять необъятное сложно и идти надо только к одному полотну. Сначала это был Врубель. Чуть позже Тропинин. Ещё немного до Айвазовского.
Согреться теплом. Миндальной пироженкой и кофе, неспеша подготавливая себя к тому, что слаще всех пирожных мира.
Импрессионисты, портретисты, авангард...смешные названия, отдиктованные Репинкой. Демон Врубеля и простота, гениальная простота Кустодиева.
И однажды среди них - " Христос на пустоши."
Как слом, как скол на столешнице, за которую " батя заругает".
Непредвиденный никем младенческий и чистый взгляд на вещи. Я уже тогда мог водить экскурсии и сам, Людмил Фёдоровна, наш педагог по истории искусств пихала в нас манной кашей уже и Дрезденскую галерею, спасибо ей и ерунда, что мы ничего не помним из детства.
Но вот тут я споткнулся. В непонимание себя, автора и вещи.
И ходил, ходил, пытаясь понять себя или ...Его.
Поздние метания по Дионисию и канону. Голубые небеса запрещённых фресок. Коричневое множество Рублёва - я спорил сам с собой и с Богом. Между этим была любовь, война, Тарковский, разлюбленный мной Эрмитаж и...реставрация на Валааме. Случайная.
Лариса Буровенко, скульптор , откровенно и смело погладившая по спине " тебя делали по любви и запрету, попозируй ,а?" Но мне было некогда и однажды зазвонивший домашний телефон вдруг стал спасением " хочешь остров?"
Я помчался. В закаты и покой. Изучал эту тщательность. Тыщщи шпателей, кистей, масел. Понимание создать, сохранить и возродить. Отрицал всякую аутентичность. Воровал доски у монахов на леса, чтоб восстановить божеское. Падал без страховки, спал на содранной штукатурке. И искал Истину. Приручал одичавших коз и поил Лариску парным молоком, иначе она скончалась бы прямо на лесах, как Дионисий )))
И вот эта метка " иди ты, это просто кисть вытирали", но что то чудилось и мнилось короткими июльскими ночами Валаама.
Метка не поддавалась и я психанул, однажды ударив сапогом в основание...А утром был разбужен тихоньким в плечо " ну я ж говорила, ты дьявол."
За неизвестно как упавшей ночью стеной был Он. Христос на пустоши. Всё, что писалось светлым под куполом ушло в подвал монашеской кельи и Вечности. В строгих канонах, уставший, без нимба и сусальных позолот на меня смотрел Он. Грешный и праведный. Уставший и откровенный.Не смогший простить.Человек.
Что потом? Катерок по озеру и знание, которого не даст никакая религия.
И дочь, которая ,наплевав на короновирус, в выходные съездила в Третьяковку.
Атата, непослушная!
В ответ на это - снимок. Хоть и фотографировать там запрещено сейчас.
" Пап, вот это по- моему твое!" Я никогда не рассказывал.
Но...Христос на пустоши.

 

[Talamasca]

@Бача, хорошие у тебя рассказы, чуть не пропустила последний.

 

[Бача]

Брат.
Петровна собралась помирать вот этой поздней весной. Затяжной, хмурой и безнадёжной. Только утром доила парное, чтоб напоить им до свету Пашку, снова напросившегося в пастухи .
Ранний выпас был тяжёл для пацанёнка, коровы, дорвавшиеся до свету после зимнего стойла чумели и не слушались. Приходил поздно, весь грязный, валился со стоном на лавку, но не давал себя раздевать:" Сам,баушко, сам. Только перевздышу."
К обеду Петровна поняла, что озябла, что этот трясун, чтоб его -не к добру. Затопила печь не ко времени достала потрёпанную тетрадку с расходами,квитанциями и адресами. Три чистых конверта и села писать. Писать удавалось трудно и корявисто,мучали скрюченные артрозом руки,но надо было, надо. Пристроить Пашку.
Эх, Пашка, Пашка! Голубок милый, внучонок,кровиночка последняя...сирота. Ой, что я делаю! Давно задумалась она о том,что нет единому корешку больше крови родной, уйди она, а возраст никуда ты не денешь.
Писала, вздыхала, " грех то какой!", краснела от жара печного или от стыда- не разберёшь. Одно в Ярославскую.Другое в карман похоронного халата. А третье- во искупление греха своего.
Тяжело дался внучек. Ой,как тяжело в одни руки. Трудно терять дитё, да не легче находить. И быть ему за мамку с папкой. Только охнула она, когда принесли во двор дочу , незнамо зачем прыгнувшую в пруд, ведь простила же всё, простила и приняла с младенцем, как не судило село. А Пашка вон вырос. Добрым, трудолюбивым и совестливым. " В нашу породу, куда его теперь, куда?"
Обливала она слезами дрожащие пальцы.
" ты уж не гневись , Мартыновна, что я Саньку твоего братом Пашкиным назову, да на Володину душеньку такой грех скину..." - писала она давней подруге своей, какая теперь вдовствовала в Ярославской.
А Пашке про брата, который есть у него,есть...пусть хоть на что то обопрётся или опереться даст.
Пашка обряжал баушку сам. И нашёл это письмо, так заметно торчащее из смертного халатика.
Год терпел, а потом сорвался.
В Ярославской крепко обнялись на пороге два брата, такие светлые и голубоглазые, как во всей нашей земле,хоть и не ищи отличий. Только в уголке избы Мартновна тихонько всхлипнула :" Ох, Петровна!"
И пошли по земле рука об руку. Вместе и учились, и работали до седьмого пота, как только наши и умеют,и строились,и детей поднимали, но однажды... за краем баушкиной шкатулки, жестяной коробки из под чая ,застеленной газеткой и бережно хранимой забелело...покаяние.
"...ты прости меня,Павел Иваныч, душу грешную, соврала я тебе про брата..."
Весна была ранней и ладили дом братову старшаку, а Павел набрал номер, такой любимый и дорогой :" Знаешь ,Санёк, а ведь ты мне не..."
А на том конце :" Отмаз готовишь? Харош, бро, брёвна привезли, валяй разгружать, там тебе ещё на баню останется."
Им удивлялись все по нашим местам. И брали пример. " Во ,Башлаки, крепкие!" И по- нашенски " лён у них не делён" И удивляются. А я- нет. Хоть и знаю эту историю ,единственный из местных. Павел Иванович, уважаемый мной хуторянин, рассказал мне её за рюмкой малиновой после баньки.
А я - вам. Зачем? Тем и выживем,кто поймёт. Какая б холера, война и напасть не шла на нас. Ведь есть же кому сказать :" Ты - брат мой."
Всем моим бро- посвящается!

 

[Бача]

Галоп.Воспитание детей и кротов.
-Бать, может под седло?
Наслушался мамкиных сказок про больную спину.
- Нет сын, на равных.
И понеслись. Не на скорость , нет. Переход от тротто в галоп. Тротто! Шепчу я Боньке. Тротто. Орёт он на Дакоту. Слушаются не одинаково.
Малый нервен и тороплив.
Галоп уродлив. Он бережёт уже другую спину. Дакоты. И потому что бережлив и потому что - нет техники. Май дарлин, столько гонять по полям....
И сново тротто. Походная рысь, а ты выдохся, я вижу. Потому ещё...два часа. Или- пока не высадит.
Я не знаю, я слежу за тобой или ты. За мной.
За дамбой сплошной галоп и я пропускаю тебя вперёд. " Оууиии"- ты отпускаешь себя и лошадь. Зная, что вот вот финиш. Мой мальчик,мой всадник, сокровище моё...Я спешиваюсь. Достаю из рюкзачка небогатую снедь.
- Па, ну я понял, ну можно ещё? Твои щёки розовеют, твои - мои глаза полны волей.
- Нет, давай поедим.
Мы садимся на голую землю. Я ломаю хлеб руками, на голую землю, крошу в банку творог, откупориваю топлёное молоко.
Мы едим ,как викинги. Грязными руками,пропитанными лошадиным потом. Сминаем у губ стрелки лука, кусаем от огурца. Мы- дома.
Внезапно из холмика напротив выползает крот.
Ты поправляешь холмик и кладёшь ему под нос творог. И приговариваешь.
- Не ходи сюда, лошадь убьет, она ведь видит, а ты нет.
Крот чавкает, умывается острым и коротким языком. А ты сидишь задумчиво улыбчив.
- А Егорка тоже будет всадник?- ревниво спрашиваешь ты меня.
Я поправляю твою мокрую чёлку.
- Не знаю. Он будет тем, кем захочет.
- Как крот?
- Да.